Морфин не помогает онкобольному


Здравствуйте. Нужно найти врача, который понимает в тактике назначения обезболивания, т.к. вы, можно сказать, и не начинали толком подбор терапии. 2 раза по 1 мл морфина для поджелудочной железы это капля в море. тем более, морфин в инъекциях действует 4-6 часов, т.е. колоть его нужно приблизительно 6 раз в день (каждые 4 часа). Дозу можно увеличивать по мере необходимости практически бесконечно. У него нет потолка дозы. Остановить может только развитие побочных эффектов. За границей и доза 400 мг морфина бывает при раке поджелудочной (для сравнения, 2 ампулы — это 20 мг). Также нужно опросить больного и взвесить необходимость назначения дополнительно прегабалина или габапентина (если ессть нейропатический компонент боли: прострелы, «оттает» куда-то, мурашки, «удары током»). Это может кардинально помочь. В идеале, конечно, морфин должен быть в таблетках пролонгированного действия. если нет, колите подкожно, не в ягодицу. Место инъекций меняйте, можно в кожу живота, наружной поверхности бедер, плеч.


жно даже ставить подкожный катетер «бабочка», заклеивать его пластырем с прозрачным окошком, сохранять его 2-3 дня, если нет воспаления в окошке, и вводить морфин в «хвостик». Это чтобы не колоть каждый раз. Морфин должен быть обязательно по часам! каждые 4-6 часов должна вводиться подобранная доза, даже если НЕ болит! Ибо прорывы боли купировать куда труднее, чем профилактировать. Я вам азы излагаю, конечно, все тут не напишешь. Узнайте про наличие хосписа или паллиативного отделения в вашем регионе, там, возможно, люди работают, которые знают, как обезболить. Можете узнать об этом по горячей линии паллиативной помощи http://www.pro-palliativ.ru/pacientam/rodstvennikam-pacientov/poleznye-materialy/goryachaya-liniya-po-voprosam-okazaniya. Что касается того, что вы ему не говорите, большинство людей, кто в этой теме давно, говорит, что это неправильно. Ему 84 года, в этом возрасте многое воспринимается совсем по-другому. А «тайна» отдаляет вас друг от друга, не дает ему возможности сказать вам что-то важное, возможно. При этом человек обычно обо всем догадывается. Все же знают, что такое морфин и для чего его чаще всего используют. Почитайте об этом, сейчас множество людей говорят об этом. Вот хоть Нюта Федермессер. Вам решать, конечно, все равно, но послушайте ее, она вдохновляет в любом случае. Тревога как раз чаще всего лучше лечится правдой.

Источник: health.mail.ru

Переживания и тревоги – у 100% пациентов и родственников


Игорь Хатьков, директор ГБУЗ «Московский клинический научно-практический центр, считает, что результаты лечения очень сильно зависят от того, насколько больной вовлечен в процесс собственного лечения:

«В процессе лечения есть три действующих лица – это врач, больной и болезнь. И если больной с врачом – тогда получается два против одного. Если больной индифферентен – то, значит, один на один. Если больной поддался панике, переживаниям, связанным с болезнью – тогда врач остается один и ему становится намного сложнее».

Поэтому курс по психоонкологии поможет не только снизить количество суицидов, но и в целом улучшить результаты лечения.

«До 50% онкологических больных страдают депрессивными и тревожными расстройствами – и это только уже установленные случаи, – говорит Диана Невзорова, главный врач ГКУЗ города Москвы «Хоспис №1 имени В.В. Миллионщиковой Департамента здравоохранения города Москвы», – 100% людей, которые страдают онкологией, страдают от переживаний и тревоги. И я думаю, что 100% людей, которые ухаживают за этими людьми, страдают такими же расстройствами».

Не вся боль снимается морфином

Нюта Федермессер, член правления фонда помощи хосписам «Вера»:

«Катализатором к тому, чтобы этот курс случился, стали разговоры о суицидах: громкая, порой необоснованно громкая реакция в СМИ – а порой обоснованная, нужная реакция СМИ.


У нас есть право на жизнь, у нас у всех есть право на получение качественной медицинской помощи, у нас есть право на достойный уход – и у нас есть право на смерть.

Онкологический больной не принимает это решение походя, просто потому, что это сделал сосед, или «я прочитал про это в газете – наверное, мне тоже стоит выйти с балкона». Онкологический пациент все долго обдумывает.

Задача всех, сидящих в этом зале – сделать так, чтобы никогда основанием для этого решения не послужила некачественная помощь, отсутствие помощи, отсутствие обезболивания, одиночество, которое спровоцировано нашим с вами незнанием того, как с человеком себя вести.

У боли разные аспекты. И самый простой аспект боли – тот, который можно снять морфином. А есть еще психологические аспекты, духовные аспекты, страх, который все время живет с пациентом с онкологическим заболеванием, страх, который заставляет человека бояться боли, жить в ожидании боли даже тогда, когда болевой синдром еще не наступил – ведь часто мы слышим, когда Департамент здравоохранения, комментируя тот или иной суицид, говорит: вы знаете, человек имеет онкологический диагноз, но он нигде не наблюдался, болевого синдрома у него не было.

Да, это так. Боль – разная. И разного генеза. И не вся снимается морфином. Большая часть боли снимается нашей с вами работой. Тотальное одиночество, которое окружает пациента – окружает его еще и потому, что мы с вами не умеем качественно общаться. Мы загораживаемся и не хотим говорить про то, что кажется нам своим собственным проигрышем, а говорить нужно.


Огромная честь работать с пациентами, которые больны неизлечимо. Огромная честь присутствовать рядом с человеком тогда, когда в его жизни происходит самое важное и значимое событие. Огромная честь заслужить его доверие и быть рядом с ним. Такие слова как сочувствие и сопереживание – это основа основ в работе онкологов, даже с теми пациентами, которые выздоравливают – их большинство. Как бы они ни были перспективны на выздоровление – они все равно проходят через жуткий стресс. Сочувствие и сопереживание – это те профессиональные компетенции, которые ни в каких ГОСТах не зафиксированы, но являются основой работы для онкопсихологов, психоонкологов, онкологов, специалистов паллиативной медицины.

Медицина должна быть милосердной всегда. И главный принцип медицины – не навреди. Навредить можно бездействием, навредить можно отсутствием правильной коммуникации, навредить можно собственной трусостью и желанием защититься от негативных эмоций в общении с тяжелым пациентом.

Давайте знать, что мы работаем для пациентов, работаем для тех, кто остается, работаем для себя – потому что, к сожалению, все там будем. И как мы с пациентами сейчас – так будет и с нами».

Работать командой

Во время первой вводной лекции главный ведущий программы, руководитель Клиники психиатрии и психотерапии Европейского медицинского центра, Наталья Ривкина рассказала об идее командного подхода, когда ответственность за пациента несет команда: онколог, психиатр, психолог, медсестра, священнослужитель (терапевт-священнослужитель), специалист по социальной работе – и сам пациент и его семья. Вся эта команда слаженно работает на оценку потребностей пациента и оказание необходимой поддержки.


Направить пациента к психиатру бывает непросто. В нашей стране, как и во многих других, психиатрия стигматизирована. Пациент может сказать: «Я не психически больной, я и так тяжело болен, а вы меня еще к психиатру хотите определить».

И здесь работа в команде может выручить: врач говорит пациенту, что лечение у психиатра – это часть общего лечения и что оно нужно не для того, чтобы психическую болезнь вылечить, оно нужно для того, чтобы помочь справиться с болью, чтобы появились силы, было легче переносить химиотерапию.

По словам Натальи Ривкиной, страдающих клинической депрессией из всех онкобольных – 13%. Это значит, что они входят в группу суицидального риска. Но депрессия увеличивает количество смертей онкологических больных не только в связи с суицидальным риском, а в первую очередь из-за того, что больной перестает сотрудничать с врачом: отказывается от лечения, недостаточно доверяет врачу или пытается другими способами справиться с болезнью. В таких случаях пациент обычно говорит, что устал от лечения, не хочет лечиться или перестает приходить на приемы к врачу – онколог, прошедший курс, может распознать эти маркеры и понять, что пациент переживает дистресс.


Пациент видит врача один раз в неделю 20 минут в кабинете, говорит Наталья Ривкина, «но выходя из кабинета он сталкивается со всей своей болью. И наша помощь не должна ограничиваться только кабинетом, она должна касаться более широких сторон жизни пациента. В этом и состоит концепция психоонкологии».

На программе онкологи будут обучаться краткосрочным эффективным технологиям, позволяющим быстро реагировать на различные эмоциональные состояния пациента. Врачей обучат тому, как мотивировать пациентов на лечение и как действовать для того, чтобы пациент сотрудничал с врачом, доверял ему и был удовлетворен своим лечением.

Корреспондент портала «Православие и Мир» задал вопросы главной ведущей программы по психоонкологии Наталье Ривкиной.

– Психоонкология и онкопсихология – это разные вещи?

– «Психоонкология» – это международное название. Есть международная ассоциация психоонкологии. Изначально психоонкологические службы начали создавать психиатры. Во всем мире эти службы включают и психиатров, и психологов, и каждый несет ответственность за свою работу. Психоонкология имеет гораздо более широкие границы, чем онкопсихология, потому что она включает в себя и лекарственную терапию, которая пациентам зачастую бывает нужна не только для лечения депрессии и тревожного расстройства, но и для лечения боли, тошноты, побочных эффектов химиотерапии. Иными словами, психоонкология – более широкий интегративный подход для сопровождения пациента.


– Вы говорили о командной работе, когда пациентом занимается целая команда. Входит ли в эту команду психолог?

– Несомненно. Клинический психолог обязательно входит в эту команду.

– Кто из команды решает, нужно ли направлять пациента к психологу?

– Во главе этой команды стоит врач-онколог. Все базовые решения принимает именно он. Врач-онколог обладает базовыми навыками оценки психоэмоционального состояния пациента и направляет его к психиатру. Дальше внутри общей команды сопровождения пациента – она может включать в себя и психиатра, и психотерапевта, и психолога – принимаются решения о той поддержке, которая пациенту нужна. И в зависимости от того, кто специализируется на этой модели поддержки – тот ее и оказывает.

– Много слов звучало о том, как правильно общаться с пациентом. Можете привести пример неправильного и правильного общения?

– Сложно это показать на одном примере. Врач может занять патерналистскую позицию, когда он точно знает, где истина, и просто предлагает пациенту готовый рецепт того, что нужно делать. Например: «У вас есть такое-то заболевание, вам нужное такое-то лечение, вы должны его соблюдать».

Новый, сотрудничающий подход, который развивает современная медицина – это когда мы отталкиваемся от представления пациента о том, что с ним происходит, и даем ему возможность выбора лечения.


ответственно, если мы обсуждаем с ним подходы к лекарственной терапии, то мы начинаем с вопроса пациенту о том, что он знает об этом лечении – потому что нередко оно может быть сопряжено с какими-то мифами и страхами. И мы можем предложить пациенту на выбор, например, два варианта лечения – может быть, обосновав ему, какой из этих вариантов на наш взгляд был бы более эффективным. Но, тем не менее, у пациента все равно остается возможность выбора.

То же самое касается сообщения какой-то болезненной, психотравмирующей информации – например, информации о диагнозе. Мы этот разговор начинаем с вопроса – что пациент хотел бы знать о своей болезни. Не мы принимаем решение за пациента – мы принимаем решение совместно с пациентом, отталкиваясь от его пониманий, желаний, взглядов.

– Могут ли врачи, которые не прошли обучение – например, в регионах – использовать опросник дистресса и самостоятельно двигаться в этом направлении?

– Несомненно, мы хотели бы развивать такой подход дальше и надеемся, что опыт Москвы будет хорошим примером для появления и развития аналогичных программ в регионах. И опросник дистресса может быть одним из базовых инструментов для того, чтобы начать диалог между пациентом и врачом на эту тему и обратить внимание на те проблемы, которые у пациента есть. Во всем мире так и происходило – именно внедрение опросников дистресса помогало онкологам обратить внимание на эту сферу жизни пациента.



Источник: www.pravmir.ru

Людмила Комиссарова умерла 30 ноября прошлого года. Ее семья два месяца пыталась хоть как-то облегчить страдания близкого человека. И нужно было для этого совсем немного — препарат, рекомендованный онкологами. Получить его умирающая женщина так и не смогла. 

Сын Людмилы Комиссаровой  Алексей принес в нашу редакцию копию обращения, которое он отправил в Следственный комитет Карелии. О том, что это официальное заявление, говорит только «шапка»: «Руководителю Следственного отдела… Прошу провести проверку… для установления состава преступления по ст. 293 УК РФ или иных признаков противоправного деяния в отношении моей мамы… не получившей необходимых препаратов для облегчения болевого состояния». Дальше — хроника мучительного ухода из жизни и странное противостояние больной женщины и врачей. Приводим обращение Алексея с незначительными сокращениями.

Диагноз «рак молочной железы» маме поставили в 2012 году. Тогда же сделали операцию и провели химиотерапию. Но через два года мама почувствовала себя хуже. Результаты нового обследования почти не оставили надежд: прогрессирующие метастазы в костях, печени и щитовидной железе. Врачи республиканского онкодиспансера назначили продолжение химотерапии — золедроновая кислота по 4 миллиграмма раз в 28 дней.


Химиотерапию мама перенесла с трудом, самочувствие серьезно ухудшилось. Лечение отменили и выписали маму домой, в Кемь. Рекомендовали продолжать капать золедроновую кислоту раз в 28 дней, а обезболивающий препарат трамадол заменить на более эффективный морфин. Получить рецепт на него мы должны были по справкам, которые нам выдали в онкодиспансере (справка ГБУЗ «Республиканский диспансер» от 26.09.2016; справка-осмотр онколога-химиотерапевта от 03.10.2016).

Вернувшись в Кемь, мы с мамой  обратились к терапевту и онкологу Анисимовой, которая нам сказала, что морфин мы не получим, несмотря на справки, а золедроновую кислоту они будут заказывать. Нам порекомендовали  продолжить обезболивание препаратом трамадол с парацетамолом и амитриптилином, которые мы можно приобрести в аптеке. Эти лекарства мы купили, но столкнулись с серьезной проблемой при получении золедроновой кислоты. Анисимова и главный врач Кемской ЦРБ Виктор Смирнов отказывали нам в получении препарата, объясняя это тем, что его нет на складе в Петрозаводске.

Морфин не помогает онкобольному

Пришлось ехать в петрозаводский онкодиспансер, и там я узнал, что проблем с препаратом нет, он имеется в достаточном количестве, и химиотерапевт петрозаводского онкодиспансера сказал, что  не понимают действий врачей Кемской ЦРБ. Золедроновую кислоту мы получили с задержкой на 11 дней. По данному факту мною было написано заявление в Минздрав, ответ на которое я так и не получил. Золедроновую кислоту мы прокапали самостоятельно, так как  в поликлинике Кемской ЦРБ нет ни дневного стационара, ни свободных медсестер, которые могли бы провести процедуру на дому.

Маме становилось хуже. Она жаловалась на сильные боли и просила о помощи. Уколы трамадола не помогали. Я вызывал скорую помощь, но в более сильном обезболивании нам отказывали. Врач «скорой» продолжала делать уколы трамадола, смешивая препарат с кеторолаком, но маме это тоже не помогало.
«Скорая» советовала нам вызвать лечащего врача на дом и ставить перед ним вопрос о морфине, сами же они помочь не могли, ссылаясь на то, что такие инъекции они делают только в экстренных случаях, да и то потом приходится писать кучу бумаг и объяснять, почему был сделан этот укол.

Морфин не помогает онкобольному

Мама уже не могла ходить самостоятельно, и я вновь обратился к онкологу Анисимовой, и еще раз попытался отдать ей справку о назначении морфина. Она сказала мне, чтобы я забыл о морфине и больше о нем не вспоминал, пояснив свою позицию проблемами, связанными с его хранением и отчетностью. Я сказал Анисимовой, что мою маму необходимо осмотреть, что ей нужен врач. На что Анисимова сказала мне, что у нее нет свободного времени, а врача следует вызывать через регистратуру.  Но там я уже был с утра, и мне сказали, что ходить по домам некому.

Тогда я обратился к главному врачу поликлиники (имя не помню). Он обещал помочь, сказал, врач придет вечером, после того, как окончит прием в поликлинике. Вечером этого дня мне позвонили и сообщили, что врач подойти  не сможет, и будет лучше, если я сам  приду к 11 часам следующего дня и договорюсь о его визите. На следующий  день, это было  29 ноября, главврач пообещал, что  вечером врач точно будет у нас.

К тому времени мы уже вызывали скорую помощь 4-5 раз в день, врачи по-прежнему кололи трамадол, который не помогал. Я еще раз обратился к Анисимовой, сказав, что маме становится все хуже и хуже, что она очень мучается от болей, стонет и плачет, просит о помощи. И снова услышал, что морфин нам  все равно никто не даст. Анисимова посоветовала увеличить дозу трамадола до предельно допустимой — 400 мг./сут. Она опросила меня об общем состоянии мамы и сделала какие-то записи на последних страницах истории о болезни. Вечером врач не пришел.

Морфин не помогает онкобольному

В ночь с 29 на 30 ноября маме стало еще хуже. Она сильно стонала, то теряла сознание, то приходила в себя. Жаловалась на боли и просила отвезти ее в больницу. Я не знал, что мне делать, и вызвал «скорую» уже в третий раз за  ночь. Маме  сделали укол димедрола, пояснив еще раз, что морфин ей колоть никто не будет. От димедрола мама уснула на 5 минут, после  мучения продолжились. Около 2 часов ночи я вызвал «скорую» в четвертый раз. Врач «скорой» дала мне какой-то номер телефона, где мне пояснили (предположительно, старший смены скорой помощи), что никаких сильнодействующих препаратов моей маме никто колоть не будет, что это сопряжено с серьезной ответственностью перед органами Госнаркоконтроля.

Врач другой «скорой» ввела моей маме трамадол+кеторол+галоперидол. Эти уколы не помогли. Мучения моей мамы продолжились. Я вызвал «скорую» еще раз, и маме сделали еще один укол галоперидола, от которого она уснула часа на 3-4. Утром стоны продолжились, но в сознание полностью мама уже не приходила. Мы не могли найти пульс и измерить артериальное давление. Далее скорую помощь я вызывать побоялся и отправился к главврачу Смирнову. Он  сообщил, что  в курсе нашей проблемы и что у него нет времени общаться со мной. Сказал, что морфин моя мама все равно не получит, куда бы я ни обращался, так как с этими препаратами он не будет связываться,  поскольку это сопряжено с проблемами с Госнаркоконтролем.

Морфин не помогает онкобольному

Выйдя из кабинета главврача, я позвонил (по совету оператора колл-центра «ВЕРА» — фонда помощи неизлечимо больным, с которым я от безысходности связался этой ночью) в Росздравнадзор РФ по РК, где мне сказали, что немедленно постараются решить вопрос о морфине с главврачом Смирновым на телефонном уровне. Через 15 минут мне перезвонили из Росздравнадзора и уверили, что вопрос о морфине решен и мама получит необходимое обезболивание. Сказали даже, что сам Смирнов пообещал сделать все в лучшем виде, а также что врач для осмотра моей мамы придет к 13 часам. Также мне пояснили, что, согласно Федеральному закону № 323,  любой человек имеет право на облегчение состояния.

Придя домой, я понял, что маме стало еще хуже, боли сделались невыносимыми. В 13 часов пришел хирург Халилов, осмотрел маму и сказал, что врачи сегодня приняли решение о назначении ей морфина и что получать она его будет с завтрашнего дня, то есть с 1 декабря, по два укола в день. Мама продолжала мучиться от боли, она просила позвать врачей или отвезти ее в больницу, чтобы ей поскорее помогли.

Я еще два раза вызывал скорую помощь. Ей сделали еще несколько уколов трамадол+кеторолак. Боли не проходили. В 21:20 моя мама перестала дышать, я вызвал «скорую», которая констатировала смерть.

Морфин не помогает онкобольному

Считаю действия врачей скорой помощи, врача-онколога Анисимовой, главврача Кемской ЦРБ Смирнова В.В. незаконными, нарушающими ст. 41 Конституции РФ, а также прошу провести проверку вышеуказанных лиц о правомерности действий для установления состава преступления по ст. 293; 237 ч.2 УК РФ или иных признаков противоправного деяния.

После смерти матери Алексей Комиссаров обратился с жалобой в Управление Росздравнадзора по Карелии. Двухнедельная внеплановая проверка подтвердила: Людмила Комиссарова действительно не получала обезболивающие препараты  в необходимом ей объеме.

P. S.: И еще несколько фактов, не попавших в заявление, в изложении Алексея Комиссарова: 

В 2014 году на жалобы моей мамы на боли в спине так никто и не реагировал. Я самостоятельно возил ее на МРТ спинного отдела. По результатам обследования было определено метастатическое поражение позвоночника. И даже с результатами этого исследования нас не хотели принимать в онкодиспансере. Лечащий врач ничего не хотел слышать о каком-то там МРТ и строго заявлял, что мы должны прийти к нему на приём, как он и назначил, только через полгода.  Нас приняли со скандалом после того, как я написал на него жалобу главному врачу.  Химиотерапевт онкодиспансера, выписывая маму в Кемь по месту жительства, сделала предписание для врачей о заочном усилении группы инвалидности, но никто ничего не делал. Мама, будучи прикованной к постели, умирала инвалидом 3-й группы. Это рабочая группа.

Источник: gubdaily.ru


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.